РИ "Роггерик", постигра.
Однажды утром я решил, что если найду своего чернокудрого воителя в объятиях сына, то, пожалуй, убью. Нет, не сына, Летидара. А на могиле его прикажу воздвигнуть прекрасный склеп, в который Кир, персидский царь, будет приходить вечерами и на рассвете, курить кальян, читать стихи и пить вино. И вспоминать своего темноглазого мальчика, который предпочел старому безумцу юного принца.
Конечно, стихи на рассвете в склепе под кальян и вино не заменят мне того, которого я своими руками в этот склеп уложу. Но хотя бы будут красивы, что утешает.
Под моими пальцами камень обращается песком и утекает прочь. Те тусклые черные звезды амулета, да, они летят от меня прочь все быстрее и грозовые вспышки на горизонте все чаще алеют, а не обжигают взор слепящим белоснежным светом.
читать дальшеТяжелый сладкий дым свивается змеиными кольцами, баюкает меня, усыпляет, нежными пальцами гладит сомкнутые веки. Да, "я - Кир, создавший персидскую державу. Не лишай же меня той горстки земли, которая покрывает мое тело". Впрочем, не хватит той горсти песка, чтобы погрести меня под собой.
Виноградный сок течет с твоих губ, он сладок и солон на вкус, мой мальчик, и жарко от него, как же жарко... Я слышал про виноградники, что вырастают на месте некрополей и сок тех лоз должен быть именно таким, густым, пряным и горячим, как кровь. Он опьяняет и будоражит, толкает в пучину наслаждения и отчаяния, темного и бесконечного.
Дай мне руку и подними меня из этих глубин, и улыбайся, чтобы я не раздавил в пальцах твою кисть, пока буду вставать. Держи, держи меня крепче, напои холодным и чистым воздухом, прозрачной родниковой водой, положи мне голову на колени и дай мне себя - чтобы я помнил как вернуться обратно, из темноты и алых вспышек.
Судорогой прошьет тело молния, запрокинет мне голову, раздерет сухое горло. Пальцы сожмутся хищной птичьей лапой, охотничий сокол, ужасная черная птица; раздавят в пыль то, что я назвал своим амулетом.
Падет на колени царь Кир и горсти земли не хватит, чтобы покрыть его тело. И горсти песка в его ладонях не хватит, чтобы впитать в себя алый поток; не хватит гости камней, не хватит мрамора склепа, не хватит прозрачной чистоты, не хватит ничего, чтобы остановить сошедшую с гор лавину.
Так сладок и темен сок виноградников некрополя. Он темно-алый, он пряный на вкус и одуряюще пахнет.
Я погружу в него руки по локоть и, наконец-то, смогу дышать полной грудью. И смеяться.
Дрогнет передо мной чистое небо, в ужасе отшатнется от ощерившегося чудовища. Не падай на меня, небо, не смей. Лучше стой где стоишь и дай мне смять себя, дай напоить кровью из губ в губы, дай разорвать твою кожу в пальцах, дай услышать свой отчаянный крик и насладиться им. Небо было чистым лишь пока мир был белоснежен и спокоен. В новом цвете нет места пронзительному укору синевы. Пусть она тоже станет алой.
Так слабый морской бриз обращается чудовищным цунами, так один камень, сорвавшийся с вершины, обращается горным селем, так одна волна, вбирая в себя остальных, погребает под собой города и увлекает в морскую пучину.
... Однажды утром я решил, что дать согласие на свадьбу моего сына с раффийской принцессой будет хорошим решением. И отослать подальше от себя. Потому что если трещина в тусклых камнях вдруг начнет истекать песком, мой сын первым заступит дорогу тому, чем некогда был Кир, персидский царь.